Иисус суд и распятие

Из всех шестидесяти тысяч книг, написанных, как считается, об Иисусе из Назарета в течение последнего столетия, лишь в немногих можно обнаружить какой-либо интерес к суду над ним, как будто история этого суда не является частью истории его жизни2. Не много книг повествуют как о самом судебном процессе, так и о действующих в нем лицах и о тех, кто его описывает. Книги, написанные юристами, почти отсутствуют. Это удивительно в истории человечества не было судебного процесса, имевшего такие значительные последствия, как этот. И все же ни один процесс но содержал столь далеко ведущих признаков судебной ошибки, и не было судебного процесса, отзвуки которого не потеряли бы своей силы даже по истечении двух тысячелетий. Ни один судебный процесс не был освещен так неудовлетворительно и неполно.
Все сведения в дошедшем до нас виде, прямо или по приданному им смыслу, внушают мысль, что процесс был не чем иным, как насмешкой над правосудием, а распятие — судебным убийством.
Это должно было побудить добросовестного юриста бить в набат, а не впасть в религиозную летаргию столь глубоко, что ни один трезвый юридический довод не в состоянии пробудить его. Эта слепая вера до того сильна, что наибольшая уступка, на которую готовы пойти величайшие либералы католической церкви, — это простить еврейскому народу в целом (в последующих распятию поколениях) вину за активное участие в суде над Иисусом, которое Евангелия и те же «величайшие либералы» непреложно ему приписывают.
Тот факт, что юридическое изыскание исторической и политической сторон суда над Иисусом было предпринято так тщательно и в таком внушительном масштабе не юристами, а теологами и историками, мог привести законоведов к убеждению, что все уже исчерпано и что на их долю не осталось ничего. Мы благодарны таким ученым, как Моммзен и Шюрер, за их тщательные и большей частью добросовестные изыскания в области еврейских и римских юридических источников. Ни один из их преемников не может обойтись и по сей день без фундамента, ими заложенного. Однако юристу, работающему по их материалам, скоро становится ясным, что это не больше чем фундамент, сырье, которое следует просеять, подвергнуть анализу и оценить, чтобы прийти к правильным выводам. Подобный подход к изысканию заранее предусматривает критическое отношение к материалу без какой-либо предвзятости.
Такого подхода мы, однако, не находим ни в одной из книг, написанных юристами о суде над Иисусом. Даже современный юрист, воспитанный в традициях справедливости и осторожности английского судопроизводства в оценке показаний, не сможет (если он верный последователь Церкви), как правило, освободиться от «евангельской догмы» и найдет «юридический» способ придать евангельским отчетам достоверность судебных показаний. Так, в предисловии к своей книге о суде над Иисусом английский судья пишет, что он разделяет традиционную христианскую веру в то, «что существуют веские исторические и другие показания, вполне оправдывающие убеждение, что авторы Нового Завета были лично осведомлены о происшествиях, ими описанных; что подлинники их рукописей читались и были признаны Апостолической Церковью; и что, когда эти подлинники были утеряны, их заменили достоверные копии; что большая часть Нового Завета была написана до падения Иерусалима в 70 году н. э., а остаток — вскоре после его падения»3. Мы постараемся доказать, что предположения уважаемого судьи о сущности и датировании евангельских отчетов ошибочны. Он, однако, признает, что они являются для него делом христианской традиции и, следовательно, неприкосновенны.

Другой известный юрист, бывший главный судья Онтарио, говорит в предисловии к своей недавно изданной книге, что «все, изложенное в четырех Евангелиях, должно приниматься как факт, а расхождения следует рассматривать как разногласия, встречающиеся в показаниях честных свидетелей. На любое показание влияет наблюдательность свидетеля, сила его памяти, талант изложения, и — когда его показания опираются на слова других — достоверность полученной им информации. Оставим исследователям Библии споры о достоверности Евангелий и о предпочтении той или иной версии того или иного происшествия. Рядовой же человек должен принять евангельские отчеты буквально и рассматривать их как взаимодополняющие. Так я и сделал». Тут мы находим вполне справедливую осторожность в отношении к экспертам по толкованию и анализу библейских текстов. Однако естественная, казалось бы, необходимость подвергнуть эти тексты анализу полностью отклоняется автором, принявшим их дословно и безоговорочно, как показания достоверных и безупречных свидетелей. Тем самым он преднамеренно закрывает глаза на возможность того, что при строгом и беспристрастном анализе эти показания могут оказаться не заслуживающими доверия. Возможная недостоверность и очевидная непоследовательность евангельских отчетов дают исследователям повод и оправдание отвергнуть описания, не опирающиеся на букву закона и логику, и принять лишь то, что приемлемо разумом и утверждено юридическими навыками того времени.
Сейчас никто уже не оспаривает всерьез тот факт, что в распоряжении авторов Евангелий не имелось прямых показаний очевидцев ареста, суда или распятия Иисуса*. Туманное подтверждение этому мы находим в первых строках Евангелия от Луки. Он, однако, опирается лишь на косвенный источник: («Как передали нам то бывшие с (самого начала очевидцами и служителями Слова»*) (1:1- 4)6. Вторую ссылку мы находим в Евангелии от Иоанна, утверждающего, что присутствовавший при распятии «засвидетельствовал, и истинно свидетельство его; он знает, что говорит истину, дабы вы поверили» (19:35). Это еще одно подтверждение достоверности предания. Однако за отсутствием имени свидетеля оно слишком зыбко и туманно для приемлемого показания7. Неоднократно выдвигаемая теория, что четвертый евангелист или Иосиф Аримафейский присутствовали на сессии Синедриона, не находит поддержки даже в самом Евангелии. Петр же сам исключил себя из списка возможных очевидцев своим троекратным отречением от Иисуса (Марк 14:66 - 72; Матфей 26:69 - 75; Лука 22:55 - 62; Иоанн 18:16 - 17). На заседании Синедриона протокол не велся, а если и был составлен какой-либо отчет, то до нас он не дошел*. Никакого сходства между евангельскими рассказами и показаниями свидетелей нет.

Это отрицание евангельских текстов в качестве достоверных показаний не следует объяснять самонадеянным высокомерием юристов, роющихся в технических деталях. В этом отношении юристы находятся в многочисленном обществе теологов и историков, пришедших к выводу, что евангельские тексты не были и не предполагались быть исторической летописью. «Евангелие было написано не с целью указывать дорогу историкам, — говорится в одной недавно изданной книге о суде над Иисусом, — задачи, стоявшие перед евангелистами, были не историческими, а религиозными. Они писали свои отчеты о суде над Иисусом не с целью запечатлеть его для истории. Для них Евангелие было проводником религиозного откровения»*. А великий современный теолог в биографии Иисуса из Назарета предупреждает читателей, что если они хотят черпать из Евангелия свои сведения о том, что было сказано и сделано и что произошло, то их ждет разочарование: «Если мы примем безоговорочно традиции, записанные в Новом Завете, мы тем самым подвергнем их чуждому их естеству анализу и истолкуем их как исторические, на что они не были рассчитаны». Однако, продолжает автор, было бы ошибкой предположить, что Евангелие, при всей своей «исторической небрежности», запрещает независимое исследование того, что действительно произошло. Наоборот, теологические вопросы, возникшие в ходе событий, говорят о крайней необходимости подвергнуть эти события подобной проверке, потому что независимый исследователь ставит перед собой бесчисленные вопросы, на которые Евангелие не имеет ответов". Другими словами, евангельские традиции являются религиозным откровением, но не историографией: все исторические материалы были использованы авторами Евангелий «для снабжения событий деталями и картинностью». В действительности же евангелисты свободно пользовались своей фантазией, «представляя и желая представить не историю, а теологию»".
Опираясь на авторитетные источники, можно прийти к заключению, что назначение книг Нового Завета было не только богословским, но и оправдательным. Первое Евангелие (от Марка) было написано между 70 и 72 годами н. э., т. е. через сорок с лишним лет после интересующих нас событий. За ним — Евангелие от Луки — приблизительно в 85 году н. э.. Считается, что Евангелие (л Матфея было написано в 90, а Евангелие от Иоанна в 110 году м. э.'*.

В течение второй половины первого и начала второго столетий н. э. христиане были немногочисленной общиной, отчаянно боровшейся хоть за самую малую толику терпимости со стороны римских властей. Те рассматривали упорный отказ христиан поклоняться римскому императору как божеству и их настойчивую веру в невидимого Бога и его Мессию, Христа, как преступление, подлежащее высшей мере наказания. В глазах римлян вина христиан усугублялась их поклонением «преступнику, судимому и казненному по римскому закону за его притязание на власть, превышающую власть самого императора». Разгневанные «непреклонным упрямством» и ревностной верностью христиан «извращенному суеверию», римляне жестоко преследовали их. Для первохристиан не было задачи более насущной, чем убедить римские правительство и общественное мнение изменить свое отношение к новой религии и к ее основоположнику. Признание христианами справедливости римского обвинения Иисуса в повстанчестве против римской власти или упрёк римскому правительству за его осуждение и распятие могли лишь добавить масла в пылающий костер ненависти. Следовательно, в жизненных интересах ранних христиан было представить современные Иисусу римские власти положительно настроенными к Иисусу, к его деяниям и учению и ни в коем случае не причастными ни к суду над ним, ни к его казни. Представив римского наместника в Иерусалиме удовлетворенным законностью и невинностью доктрины Иисуса и его действий, евангелисты тем самым сумели бы убедить римлян в том, что гонение на христиан в Риме за их приверженность к этой доктрине не справедливо и лишено всякой основы. Это и было, по нашему мнению, причиной, побудившей евангелистов освободить Понтия Пилата от всякой ответственности зa распятие Иисуса, взвалив ее на плечи евреев, равно ненавистных и римлянам и христианам.
В то время как христиане-иудеи видели в Иисусе мученика, приговоренного и распятого ненавистным римским прокуратором, христиане-неиудеи, жившие в Риме и «хорошо знавшие, что много тысяч еврейских повстанцев погибли смертью Иисуса из-за того, что они отрицали право Рима господствовать над их страной», никак не могли отождествить распятие преступника, судимого и казненного римскими властями в дальней провинции, с якобы божественным актом спасения. Поэтому реабилитация римского прокуратора, легитимация Иисуса и устранение несовместимости новой религии с римским правом требовались не только римлянам, но и христианам-неиудеям, проживавшим за пределами Иудеи.

Рассматриваемые в этом свете, все «фантазии» и «исторические и
«небрежности» приобретают новые свойства: дав правдивый отчет о том, что Иисус был судим, осужден и казнен в соответствии с римским правом по обвинению в преступлении, караемом высшей мерой наказания, авторы Евангелий подвергли бы существование новой религии смертельной опасности. Даже если вся правда об Иисусе была им известна, они не осмелились бы огласить ее. Свое призвание они видели не в составлении точных судебных отчетов, а в спасении своей религии от гибели. Не говоря уже о физической опасности, которой подвергался каждый христианин, и о вполне законном и понятном инстинкте самосохранения, опасение за самое существование новой религии оправдывало принятие самых крайних мер. Это был не первый и (увы!) не единственный случай, когда во славу Божью и для победы истинной веры все, в других случаях строжайшие, запреты были нарушены, и справедливость и правда попраны. По сравнению с преступлениями и зверствами, совершенными в течение последующих веков во имя этого идеала, искажения исторических фактов авторами Евангелий могут показаться непосвященному обозревателю вполне невинными. Тут эти искажения не только диктовались крайней необходимостью, но и правдивость рассказов, дошедших до евангелистов, или списанных ими (не без отклонений) с более ранних текстов, не была принята ими Bona fide.
Другое обстоятельство, ставящее под вопрос историческую достоверность евангельских отчетов, — это природная склонность авторов, не получивших исторического образования и не претендовавших на него, перенести обстоятельства, ими лично пережитые, и персонажи, им лично знакомые, в описываемую ими эпоху. Для них было само собой разумевшимся фактом, что раввины, книжники и старейшины Иерусалима времен Иисуса были двойниками раввинов, книжников и старейшин, встречавшихся им в еврейских общинах Рима или Александрии два, три поколения спустя. Но главной их ошибкой было предположение, что отношение современных им раввинов к христианству было тем же, что и отношение их иерусалимских предшественников к Иисусу. Они не приняли во внимание, что соперничество иудаизма с христианством возникло намного позже смерти Иисуса и что отношение иудаизма к его растущему в силе противнику было иным, чем к пророку и проповеднику из своей среды. Чем многочисленнее становились последователи христианства, чем глубже пускало оно корни, чем шире становилась несовместимость принципов иудаизма с христианской, главным образом павловской, теологией, тем острее и громче выражалась к нему ортодоксальная еврейская враждебность.

И так авторы Евангелий привыкли видеть раввинов и книжников, исполненных ненависти к христианству, такими, какими они были в их эпоху, предположив, что иерусалимские первосвященники, старейшины и книжники (Марк 14:53) ничем от них не отличались. Они описывали их такими, какими видели современных им местных евреев, не сделав попытки проверить — похожи ли они, хотя бы по их отношению к Иисусу, на своих предшественников. Нет ничего удивительного в том, что описание евангелистами поведения иерусалимских первосвященников, старейшин и книжников на суде над Иисусом соответствовало их представлению о местных современных им евреях.
Таким образом, принимая как факт уязвимость достоверности евангельских текстов в свете их целей и ориентации, мы должны задать себе вопрос: опирались ли их авторы и могли ли они опираться на достоверные устные или письменные источники хотя бы некоторых событий, ими описанных. Если да, то можем ли мы опознать эти источники, установить их достоверность и отобрать их для обоснования наших утверждений? Поиски таких источников более столетия занимали ученых, почти не сомневавшихся, что Евангелиям предшествовали «кое-какие более или менее отрывочные письменные отчеты о евангельской традиции». Лука свидетельствует о том, что «уже многие начали составлять повествования о совершено известных между нами событиях» (1:1), но мы не знаем, предшествовали ли они евангелистам и снабдили ли они их ссылками на достоверные источники. Считается, что изречения Иисуса (так называемые Logia) находились в распоряжении, по крайней мере, Луки и.Матфея, и предпринимались попытки их восстановить" . Однако изречения эти не могли иметь никакого отношения к суду и распятию Иисуса. Что же до разбираемых нами событий, то существование и содержание каких-либо записей, их подтверждающих и датированных до 70 года н. э., является догадкой.
При окончательном анализе дело сводится к следующему: предания были, очевидно, устными и относились к первому поколению учеников Иисуса. Об этих преданиях было справедливо сказано: «они были переданы в отдельности, распространены самостоятельно и собраны в одно целое людьми, занявшими позиции, совершенно чуждые самим материалам».
По мнению историка второго века Папия, «Марк вполне позволительно записал события так, как он их помнил», не очень заботясь об их достоверности, а сам Папий, «в отличие от большинства людей», «чувствовал себя вполне свободно не с теми, кто мог рассказать многое, а с теми, кто просеивал эти материалы и проповедовал правду».
Этой информацией мы обязаны Евсевию (260-340), заметившему, что «Папий пришел к своим заключениям путем неправильного толкования отчетов апостолов и не поняв сказанного ими на своем мистическом и символическом языке, потому что, судя по его книгам, это был человек интеллекта невысокого». Знаменательно, что источники и методика евангелистов возбуждали сомнения и прения уже в ту раннюю пору, и нет ничего удивительного в том, что они продолжают возбуждать их и по сей день.
Но даже если мы потеряли надежду подтвердить действительность предлагаемых нам преданий на основании внешних показаний, не следует все же отказываться от попытки сделать это при помощи других критериев. Одним из них является, например, тождественность описания данного происшествия во всех четырех евангелиях: если все четыре евангелиста приняли и повторили описание данного происшествия, можно предположить, что в их распоряжении был достоверный и убедительный источник. Другим доказательством достоверности отчета может служить объективная возможность происшествия в данных условиях и в соответствии с его описанием. Возможно и доказательство от противного: к рассказу о событии, найденному в раннем Евангелии, но отвергнотому одним или всеми последующими евангелистами, следует отнестись с осторожностью. Происшествия же, которые не могли фактически случиться при описанных ими обстоятельствах, можно считать скорее игрой воображения, чем действительностью.
Трудно определить, какое предание, описанное в Евангелиях, подтверждается всеми четырьмя евангелистами: разногласий и противоречий много, и некоторые из них касаются предметов столь существенных, что подчас кажется, будто речь идет о совершенно различных происшествиях и личностях. Временами Иисус в Евангелии от Марка ничуть не похож на Иисуса в Евангелии от Иоанна: Они говорят иначе, действуют иначе, умирают иначе». Для нашей цели нет ничего важнее традиций и обычаев, окружавших события, приведших к распятию. Именно в этом отношении Евангелия полны непримиримых противоречий и разногласий. Мы стоим перед выбором между ночным судом в Синедрионе (Марк 14:55-64), судом ранним утром (Лука 22:66-71) и отсутствием суда вообще (Иоанн 18:19- 21). Не менее различны друг от друга и детали суда у Пилата.Эта дилемма стала бы еще неразрешимее, начни мы толковать отчёт, данный одним евангелистом при помощи отчета, данного другими евангелистами. Подобный прием незаконен и скорее запутает вопрос, чем осветит его.
Толкователи Библии и критики утверждают, что они могут отсеить достойное доверия от неприемлемого, принимая один вариант за достоверный подлинник и отвергая другой как искаженную подделку. Подобный способ недоступен непредубежденному рядовомому читателю, готовому оказать каждому варианту одинаковое доверие. Критические толкования Библии не привлекают читателя потому, что толкователи и критики лишь усиливают противоречия, находящиеся в самих текстах, своими порой непримиримыми разногласиями.

Вместо того чтобы положиться на то или иное толкование, мы рассмотрим каждый вариант, как он того заслуживает, не пренебрегая ни одним из них при всей кажущейся его необоснованности.
Немало преданий пользуются доверием всех четырех евангелистов, и, таким образом, выдерживают первое испытание. Из непосредственно касающихся нас происшествий подобным единогласием пользуются следующие: Иисус был арестован ночью; евреи присутствовали при аресте и принимали в нем участие; после ареста его привели в дом первосвященника; следующим утром евреи передали его Понтию Пилату; на вопрос Пилата: «Ты Царь Иудейский?» — Иисус ответил: «Ты говоришь» (или: «От себя ли ты говоришь это?»); Пилат «предал» его на распятие; он был распят римскими солдатами вместе с двумя другими приговоренными к смерти; к кресту была прибита надпись: «Царь Иудейский».
Наше исследование покажет, что эти предания выдерживают и второе испытание: они объективно благоразумны и приемлемы, потому что при обстоятельствах и в условиях, нам известных, они могли произойти. В этом отношении они отличаются от других преданий, пользующихся согласием всех четырех евангелистов. Мы докажем, например, что эпизоды с Иудой Искариотским и Вараввой не могли произойти так, как они описаны, и, следовательно, не могут быть приняты как объективно возможные.
Нашей исходной позицией будет предпосылка, что события, одинаково описанные всеми четырьмя евангелистами и подтвержденные независимыми источниками как возможные при известных нам обстоятельствах, действительно произошли. Рамки, таким образом сформированные, должны будут заполниться деталями.
Тот факт, однако, что данное событие могло произойти, отнюдь не означает, что оно в действительности произошло. Нас интересует но столько историчность события, сколько достоверность показания. Показание, принятое нами за достоверное, станет исходной точкой для дальнейшего изыскания — ядром, вокруг которого мы построим потенциально достоверную версию данного эпизода. Например, если мы примем арест Иисуса за неоспоримую исходную точку, сразу же возникнут вопросы: кто дал приказ арестовать его и для кикой цели? Или: неоспоримость факта, что Иисуса привели к Питию Пилату, остается неокончательной до тех пор, пока мы не увидим, что произошло (или могло произойти) перед тем, как он был поредан в руки римского прокуратора.

Не следует также вмешиваться в непрекращающийся веками спор о историчности или неисторичности самого Иисуса, его пастырства или тех или иных эпизодов его биографии или биографии Понтия Пилата как правителя Иудеи. Еврейские сторонники неисторичности Иисуса неоднократно старались вычеркнуть не только христиианское учение о конечных судьбах мира и человека, но и христологию как таковую голословным отрицанием существования и распятия Иисуса. Нееврейские сторонники этой теории постоянно ссылались на туманность евангельских преданий и на отсутствие каких- либо внешних показаний. Руссо же предупредил нас, что отрицание историчности Иисуса не более чем нежелание попытаться приодолеть трудности, перед которыми нас ставят противоречия евангельских показаний. Более того, «такие вещи не выдумываются просто так»". Мы можем согласиться с великим современным протестанским ученым, сожалеющим, что «мы не в состоянии узнать ни характера Иисуса, ни его биографии или личности; ни одно из его изречений не может быть принято как подлинное». По его мнению,в итоге « мы не знаем о нем ничего». Тем не менее он однозначно утверждает, что «нет никакого основания для малейшего сомнения в существовании Иисуса. Историчность его не нуждается в защите».Признание недостатков или даже отсутствия всякой ценности многих источников отнюдь не отрицает историчности Иисуса. Выходит,что, не смотря на крайне скептическое отношение к источникам, придания, найденные объективно вероятными, выявляют Иисуса (даже людям, лишенным эмоциональных или религиозных побуждений) как фигуру вполне живую и достойную восхищения.
Мы будем вынуждены признать не историчность определенных событий, доказав, что они ни в коем случае не могли произойти так, как были описаны. Наше испытание «объективной очевидностью»
подрааумевает отрицание «объективной неправдоподобности» и, следовательно, невероятности. Если определенное событие или его толкование не соответствует установленным фактам, логическому мышлению или известным нам религиозным или политическим течениям, мы будем исходить из того, что люди вряд ли действовали неестественно и вопреки своим интересам. Найдя отчет тенденциозным или пристрастным, мы сможем отличить надежное от ненадежного, приемлемое от недопустимого лишь путем испытания каждой его детали в свете законов и обычаев того времени, какими мы их знаем из независимых источников. Правда, при подобном испытании одинаково вероятны как отказ от одного якобы достоверного отчета, так и принятие другого, явно нелогичного. Например, приняв как достоверное предание, что Иисус после ареста был доставлен в дом первосвященника, мы отвергнем евангельское объяснение, почему он был туда доставлен. Какие бы причины или намерения ни таились за тем или иным действием, толкования докладчиков всегда рассматривались критиками с осторожностью; и если докладчик был известен тенденциозностью своих отчетов, его толкования были обречены на недоверие, несмотря на всю внешнюю точность описания событий. Если это применимо к современной истории, оно тем более применимо к «истории», написанной две тысячи лет тому назад. Во многих случаях евангелисты опираются на предания не только для описания, но и для толкования того или иного происшествия. Эти толкования можно вполне законно отвергнуть, оставив фактический материал в силе. Кроме того, само предание может исходить из ложных или искаженных источников.

В поисках достоверности и значения описанных событий и кроющихся за ними соображений и целей следует обратить внимание больше на действующих лиц, чем на докладчиков. Сегодня наши знания о действующих в Евангелии лицах намного обширнее знаний, имевшихся в распоряжении докладчиков: мы знаем многое об их законах и обычаях, о религиозных и светских противоречиях, об образе их мышления и реакции, о раздорах, об их политических вожделениях и надеждах и о крушении этих надежд. В свете этих знаний мы постараемся понять их поведение и объяснить их побуждения, прийдя таким образом к восстановлению событий такими, какими они могли оказаться в действительности. Это может, конечно, привести к заключению, что если описанные в Евангелиях события действительно произошли, то произошли они именно так, ибо не могли произойти иначе.
Юристу дана привилегия не принимать предложенный ему факт безоговорочно. Он считает своим долгом вникнуть в показания, найти и выявить их источник и оценить их достоверность, прежде чем признать данный факт доказанным. Ни репутация маститых историков и ученых глубокой древности, ни авторитет и священная неприкосновенность Писания не могут помешать ему исполнить свой долг: взвесить и оценить каждую деталь показания по достоинству. Подобное дознание лишено малейшего неуважения к рассматриваемому материалу. Взгляды величайшего гения или святейшего из людей подлежат беспристрастной критической оценке. Ведь многие из этих книг удостоились стать неприкосновенными и неоспоримыми лишь благодаря поздним канонизаторам. Подлинная учёность (включая богословскую) всегда считала себя вправе и обязаной исследовать фактическую подоплеку евангельских отчётов, не взирая на возможность столкновения между результатами исследования и библейскими текстами. Эту позицию заняло современное христианское богословие по отношению к евангельскому пониманию жизни и смерти Иисуса. И это мужество, и воображение некоторых крупных богословов нашего времени, готовых пересмотреть и исправить укоренившиеся ошибки и предвзятости, вдохновили меня предпринять во всеоружии современной юридической методологии исследование суда над Иисусом и его смерти.
Хаим Коэн
продолжение следует---------------------->

Очень интересно .Жду продолжения..........