|
вам спасибо......
вы делайте с моими текстами все, что хочется...... меня сюда изначально вынесло - здесь и буду их публиковать, поскольку возражений нет пока...... если хотите - переносите, куда хотите...... серьезно...... не стремлюсь уже, но и не жалко ведь....... оно ваше...... можно меня и не уведомлять.......
еще наваялось любопытного, имхо.......
---
Конвейер бумажной лестницы
настенного календаря
и яркого полумесяца,
и, если уж говоря,
то что-нибудь точно сбудется
и скурвится не совсем.
Мне встретилась даже спутница,
чего я желаю всем.
Мне встретилась даже вечная
вселенская Благодать
и эта дорога вечная,
которую предугадать,
конечно, возможно – только ведь
не стоит оно того.
Непрочно внутри и тонко ведь
и не протянуть без Него.
А пробовать? – можно пробовать.
Но надо ль оно кому?
Опять улетаю в проповедь
и снова молюсь Ему.
Помилуй меня, пожалуйста.
О жалости не прошу.
Намного проще без жалости.
Помилуй – грешу, пишу.
Помойка кипит и зиждется
на комплексах и соплях,
но мир неизбежно движется
и кружится каждый пустяк.
---
Из поколения в поколение
тянется затяжное падение.
Очищение через падение –
из поколения в поколение.
Мы – это ангелы наоборот.
Мы – это сбывшийся приворот.
Мы – это дерево твердых пород.
Мы – это больше, чем просто народ.
Наша страна – это больше, чем мы –
вечные странники вечной тюрьмы,
где мы собою же погребены –
так повелось у нас со старины,
так загоняли себя за можай
деды и прадеды наших кровей.
Хоть никого не уважай –
только держись, как можно правей.
---
Это как будто лечится –
опрелости человечества.
Мой кокон куда-то катится
вверх по спиральной лестнице.
Все вот-вот устаканится –
вся моя околесица.
Это почти мерещится –
опрелости человечества.
Курск
Август 2006 г.
1.
Дорога уводит в небо,
и кается, что вдали –
за горизонтом склепа,
слепленного из земли –
нами – по глупой воле
спутанных в узел слов –
больше не будет боли
и растворится зло
суетного броженья
вечно живой воды.
Стоя на дне отраженья
самой последней беды,
знаки меняют смыслы –
каждая наша мысль.
Так и случилось, что мысли
утратили всякий смысл.
Нет здесь ни права, ни лева –
оборотни кругом.
И эта дорога в небо.
И я становлюсь врагом
материальному тлену
самой изнанки вранья,
падающего в геенну,
и это уже – не я.
2.
/сыну Мише/
Убереги детей. Остальные сами
пусть отдуваются, если не в силах молиться.
Слышно, как воют песьими голосами
судорогами сведенные наши лица,
скорченные в гримасы предсмертной скорби.
Жизнь прекращается в самом ее зачатке –
в каждой молекуле, даже в каждом микробе,
въевшемся в кожу сквозь кожаные перчатки,
через дубленки, нелепые полушубки,
купленные под цвет загорелой шеи.
Многие женщины стали похожи на шутки,
решившие, что они – это их отраженье.
Рыночные колдуньи на паре шпилек,
чуть приоткрывшие рты, заголившие грудки,
вышедшие из престижных и модных клиник –
ни с кем не высыхающие проститутки.
Не подходи к ним, мальчик – оно опасно.
Это и есть хваленая поп-культура –
замкнутый круг вавилонского, древнего блядства
в тонкой оправе бриллиантового гарнитура
желтых страничек бульварного помутненья
телесенсаций публичных разводов и случек.
Господи, дай Твоим детям поменьше хотенья
и огради их, мой Милый, от алчных сучек.
3.
Даже мне – заблудившемуся в ритуалах –
открывается потихонечку тихий свет
перламутровых сполохов и упоительно-алых
облаков, плотно прячущих звезды от наших бед,
сотворенных по нашему веденью, прихотью нашей,
обезумевшей волей, сковавшей любую мечту.
В этом мире уродства – над бездной многоэтажной
городского безумия, въевшегося в нищету
обветшалых кварталов по жизни озленных окраин –
кружат ангелы, белые ангелы, чтобы помочь
даже тем, кто забыл, что блуждает в потемках, как Каин,
даже тем, кто не в силах, не в силах уже превозмочь
ни себя, ничего. Лишь бы только поверили в чудо
эти полуслепые и полуглухие ослы.
Посмотрите, как я полетел, и ведь я долечу до
тех пределов, откуда прольюсь водопадом весны –
если Богу угодно – на засуху нашего быта,
через тернии наших отравленных гордостью грез,
сквозь железобетонные, многоэтажные плиты.
Помоги нам, мой Бог. Помоги нам воскреснуть, Христос!
4.
В мире угарных стремлений и пошлых идей,
построенном на фундаменте лживых слов,
пусть зло окружающих меня людей
покроет их головы их же собственным злом.
Пусть те немногие, кто все еще ищет след
истинной жизни внутри своего нутра,
услышат однажды – хотя бы на склоне лет –
дыхание ветра. Пусть все на свете ветра
наполнят их силой и вознесут до небес
каждую душу воскресшего мертвеца,
и убоится коснуться их лютый бес
через оскал завистливого лица
или любую иную попытку тьмы
переиначить то, что заведено
было до нас, и тогда – помудревшие мы
вспомним однажды, что в мире не так уж темно.
5.
Под этими звездами столько всего уже
бывало, что невозможно их удивить
сомнениями в колеблющейся душе –
достаточно вспомнить, что написал Давид.
В эпоху книжных мальчиков и кулис,
наполненных поклонниками пустоты,
все меньше встречается одушевленных лиц,
и совершенно не факт, что я или ты
остались способными внятно смотреть вокруг
и видеть не рекламные витражи
гламурно одетых пластмассовых ног и рук,
утративших признаки даже мертвой души,
а нечто совсем нездешнее для эпох,
застрявших в зеркале телерадиомглы.
И слава Богу, что все еще видится Бог,
и дай нам Бог, чтоб увидеть Его смогли
хотя бы немногие, чтобы хотя бы те,
кто все-таки выстрадал, вымолил, уберег –
не сгинули, тем не менее, в темноте
полураспада, в который летит мирок.
6.
Даже если я для этого плох
и глаза мои заволокло пеленой –
мой Единственный и Единый Бог,
води меня и управляй мной.
Даже если я переступил порог,
за которым ночь стала дольше дня –
мой Единственный и Единый Бог,
очисти мой разум и всего меня.
Даже если мне все мое не впрок,
невпопад и с миром я не в ладу –
мой Единственный и Единый Бог,
отврати от меня любую беду.
Даже если вокруг слишком много блох,
а душа моя в теле, как в гробу –
мой Единственный и Единый Бог,
мой Единственный и Единый Бог,
помоги мне не нарушать табу.
Осеняй собой каждый мой вдох,
каждый шаг мой, все помыслы до одного.
Мой Единственный и Единый Бог,
я живу ради имени Твоего –
и неважно, что столько прошло эпох,
зачумленных гордостью и виной.
Мой Единственный и Единый Бог,
води меня и управляй мной –
даже если меня окружает порок
и врагом становится верный друг.
Мой Единственный и Единый Бог –
мой Отец, мой Сын и мой Святый Дух,
не бросай меня, если даже я
крепко сплю и лишь кажется, что проснусь –
и тогда, мой Бог, не бросай меня.
Никогда не бросай меня, мой Иисус.
Ты прости мне, Милый мой, все, что есть –
весь мой мир, который сковал мороз –
все вранье тщеславия, вздор мой весь,
все мое прости мне, Христос, Христос.
7.
Только дистанция от всего, что Содом
способствует сохранению теплоты,
и безразлично, что будет со мной потом,
если каждый мой шаг это только Ты.
-
Посмотри на себя. Увидь себя. Прими себя.
Никому ничего не рассказывай о себе.
Пусть у каждого будет только его мистика.
Бесполезно искать попутчиков по судьбе.
Человеческий разум – такая же доля вымысла,
как и кажущийся счастливым мой детский дом.
И чего же только душа здесь моя не вынесла –
вся замаранная, но теплящаяся. Ом.
Отчищаясь от ежедневных истерик совести
ощутишь однажды сияние пустоты.
Человек без Бога – гравитация в невесомости,
медитация под воздействием кислоты.
Не сменить по глупой прихоти места действия –
даже если роль неоправданно тяжела,
и любые события – это всего лишь предвестия,
и не ты прожил, а жизнь тебя прожила.
- -
/сыну Мише/
Летели два сокола – алые, как заря.
Глаза этих птиц не видели пищу собак.
Искали соколы на Земле царя,
и, может быть, что все это было зря,
а может быть, что это была судьба.
А может быть, что это было кино.
Летели соколы выше башен и крыш,
и кажется, что это было давно.
Лишь только вымолвишь, только лишь вспомнишь, лишь
обронит первое в жизни слово малыш –
сию же секунду будет ему дано
рождать миры и перерождаться в них.
Потом в окошко вдруг постучится луч.
Как же нас много в мире – таких одних!
Где бы найти единственный в мире ключ,
и отворить им дверь, за которой свет
больше не режет помыслы и глаза,
и ничего другого в помине нет,
и ничего не оставляет след,
и высыхает скатившаяся слеза?
Величие
1.
/Кале/
Осторожно ступая за токую ленточку света,
ухожу в одночасье куда-то совсем туда,
где Осириса рвут на куски сны Исиды и Сета,
и не спится Осирису, и не сносить стыда.
А пощечины звонко вбиваются в толщу ухмылок,
бубенцом отдаваясь в дали потускневших гримас,
и обмылок души – заурядный, невзрачный обмылок –
потускнел, отразившись в зашторенном зеркале глаз.
Мы уснем, мы уснем... Нами будут потом вдохновляться,
ставить бюсты нелепые вдоль бескрайней страны.
Нам, боюсь, не уйти от журнального, пошлого глянца
под внимательным взглядом антихриста и сатаны.
Лжепророк вопиет в переполненной тьмою пустыне,
и беспомощным кажется все, что приходит на ум.
Мы увязли по пояс в воняющей славою тине.
Ты дотянешь – я тоже, быть может, тогда протяну.
Если так – наши дети родят нам с тобой наших внуков.
Всколыхнется заря над остывшей Долиной Царей.
И любая – известная в мире теней – лженаука
не смутит уже больше прозревших двуногих зверей,
и очнемся тогда, и запахнем опять человеком,
смоем глянец и то, что под глянцем, и то, что потом,
и пойдем шелестеть в небоскребах немолкнущим эхом,
наконец-то забыв и о том, и о том, и о том...
2.
/Саше Лугину/
В нашем мире останков от кукольной диктатуры,
где любой пролетарий наметил дорогу в князья,
где давно отцвели и увяли Шумеры и Уры,
где нельзя даже пикнуть о том, что так много нельзя –
в этом замкнутом круге – под толщей реинкарнаций –
заблудиться и сгинуть так просто и так хорошо,
и так хочется жить, и так хочется удивляться,
и не верить, и думать, что я не случайно пришел
в этот суетный сгусток – еще одним помутненьем.
Полнолуние вывернет наизнанку оскал.
Остается одним шепотком пробежаться за тенью
и другим Прометеем застыть среди выступов скал.
Только надо ль кому? Прикури что ли мне сигарету.
Они после поймут и напишут трактаты о том,
как огромный актер повстречался большому поэту,
и о том, что случилось со всем нашим миром потом.
Они станут кривляться и корчить себя недотрогой.
Человеческий фактор – пошлятина, если впритык.
Не лупи меня, Бог, по загривку Твоей монтировкой –
я почти что смирился, и точно – почти что привык.
Помоги, Милый Бог, помоги нам с огромным актером,
зная все наперед, не изрезать их бритвами фраз,
не води нас кругами по длинным Твоим коридорам,
и помилуй, пожалуйста, грешных и маленьких нас.
3.
/памяти Глеба Олисова/
Тебя нет так давно, что пора бы угомониться
и забыть, будто снилось, а вовсе не так, чтоб всерьез.
Ты поди разбери, что тут видится, что тут снится.
Тебя нет так давно, что мой Миша почти подрос.
Я тебя не забыл. С мертвым проще поддерживать дружбу –
иногда помолюсь, иногда закажу «упокой»,
чтоб ускорить хотя бы на миг переход через стужу,
если вдруг эта стужа проникла так глубоко –
аж могила тесна и темно даже в белые ночи.
Твой родной Ленинград – твоя злая столица болот.
Разводные мосты, катера и Дворцовая площадь.
И хотелось бы, чтобы все было наоборот,
но хоти, не хоти, а оно получилось – и точка.
Сослагательный привкус всегда навевает тоску.
Тебя нет так давно, что совсем подросла моя дочка.
Ты уже не заглянешь оттуда ко мне в Москву.
--
Лишь на дне самых жутких из виденных откровений
понимаешь, насколько ничтожен и я, и мой
миг прозрения – миг в череде мгновений,
в хронологии точек, разбросанных по прямой –
от рождения к возрождению. Хаос линий
только мнится бесцельным и непригодным для
пробуждения в окружении белых лилий,
и не верится в то, что лилия – наша Земля.
Не планета, а пашня решает судьбу перегноя.
Можно долго бояться, упрятав себя в тюрьму,
но оно на пороге уже – совершенно иное,
неделимое время, и, может быть, потому
жизнь сжимается в точку на фоне тысячелетий,
превращенных в такую же точку, как эта жизнь.
Лишь на дне самых жутких прозрений все точки эти
рушат кукольный ужас и календарный фашизм,
и, окуклившись, новая бабочка нового века
легким взмахом крыла открывает страницу эпох,
на которой написаны имена человека
и из каждого имени слышен воскресший Бог.
|
Вход 
Регистрация
FAQ
Поиск
))))) а вообще - спасибо тебе за стих..... все так и есть, имхо.......